08.09.2018

Выставка в Высоко-Петровском монастыре

9 сентября наш музей принял участие в мероприятиях, приуроченных к празднованию Дню города. По приглашению нашего соседа, Высоко-Петровского монастыря, мы представили в одном из его помещений небольшую выставку, посвященную бытованию монастырей в 1940—1980-е годы.

Ниже мы приводим с небольшими сокращениями рассказ директора музея, К. А. Толоконниковой, приготовленный к этой выставке.

Дорогие друзья, добрый день! Мы очень рады видеть вас здесь, на нашей небольшой передвижной выставке, которую, наверное, уместнее назвать иллюстрированной лекцией, поскольку большинство наших экспонатов требует довольно подробного пояснения. Неподготовленному зрителю трудно понять, чем, собственно, привлекательны эти совершенно не зрелищные записки на клочках или плохонькие фотографии. Эту выставку мы подготовили на материалах нашего музея и исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди».

Вот уже более двух лет мы занимаемся сбором экспонатов и свидетельств, которые имеют отношение к повседневной религиозности советского гражданина в ту пору, когда за веру, за хождение в церковь уже не расстреливали, но, с другой стороны, вы, будучи верующим человеком, входили в определенный диссонанс с государственной идеологией и должны были с этим диссонансом так или иначе жить — или не афишируя своих подлинных убеждений, или открыто бодаясь с древом государства Советского. То есть круг нашего научного и собирательского интереса — 1940—1980-е годы, возможно, кому-то из вас памятные.
Поскольку сегодня мы с вами находимся в стенах одной из древнейших московских обителей, то логично, что наша выставка посвящена именно бытованию монастырей в, условно, зрело-советские годы.

Что мы можем сказать о монастырях в эту пору? Во-первых, то, что они были. Что само по себе заслуживает внимания. В невеликом количестве, но все же. К 1963 году на территории Советского Союза существовало 16 монастырей — 6 мужских и 10 женских. Большинство их (хотя говорить о большинстве применительно к 16-ти монашеским общежитиям несколько странно) находилось не в РСФСР. Строго говоря, все незакрывавшиеся монастыри жили на территориях, включенных в состав Советского Союза или перед войной или сразу после нее.

16 монастырей — это абсолютный минимум, достигнутый за 1950-е — начало 1960-х годов. Для сравнения, в 1947 году на территории СССР действовало 88 монастырей, в 1954 году — 69, в 1960 — 42, в 1962 — 22. И, наконец, в 1963-м, после всех перипетий, их осталось 16.

Одной из главных сложностей тогдашнего бытования монастырей состояла в крайней затрудненности выправления прописки насельникам. Например, покойная настоятельница Пюхтицкой обители игумения Варвара (Трофимова) рассказывала о том, как наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Алипий (Воронов) (а Пюхтицкий и Печерский монастыри традиционно дружили, будучи не слишком удалены друг от друга), привез ей в монастырь двух, как он загодя выразился, «красавиц». «Красавицы» в итоге оказались молодыми телками хороших кровей, нашедшими свое место на монастырском скотном дворе. Но пока м. Варвара этого не поняла, она очень переживала: как этих «красавиц» прописать в монастыре. Действительно, за прописку буквально каждого новопоступившего послушника настоятелю монастыря приходилось сражаться с органами власти — в особенности если он, не дай Бог, успел получить высшее светское образование.

Кроме того, вплоть до середины 1960-х годов практически над каждым из наших немногочисленных монастырей висел Дамоклов меч закрытия и разгона общины. Сравнительно мелкие пакости строили власти и позднее, до середины 1980-х годов (например, в Почаевской Лавре рассказывают о том, как в предпасхальные дни 1985 года киевские «вершители судеб» распорядились останавливать все автобусы, идущие в Почаев, чтобы верующие не смогли отпраздновать главный христианский праздник в монастыре). Но это, естественно, не идет ни в какое сравнение с тем, что творилось в том же Почаеве в начале 1960-х годов, когда представители власти увечили физически и нравственно как почаевских монахов, так и паломников. Избиения, необоснованные аресты, помещение в психиатрические лечебницы с последующим применением калечащих препаратов и якобы лечебных, а на деле карательных методов воздействия являлись обычной практикой того времени.
Как монастырь мог избежать разгрома? Сейчас об этих противостояниях «монастыри vs Советская власть» ходят легенды. Так, в Печорах охотно рассказывают, как архим. Алипий (Воронов) сообщил местному уполномоченному Совета по делам РПЦ, что значительную часть братии обители составляют бывшие фронтовики, а в монастырских «схронах» до поры бездействуют боеприпасы, оставшиеся, де, со времен Второй мировой войны, и «в случае чего» монастырь, чьи стены были выстроены в расчете на долговременную осаду, примет бой. Есть ли действительные основания под подобными рассказами, мы теперь уже, видимо, не узнаем. Хотя надо отметить, что оборонные сооружения Печерского монастыря о. Алипий действительно привёл в образцовый порядок.

На деле способы выживания носили более практический характер и в основном, помимо личного мужества настоятеля/настоятельницы и братий/сестер, сводились к максимальной засветке перед иностранцами. Публикации в западных СМИ, посещение монастыря зарубежными делегациями и тому подобные «трюки» делали обитель если не неприкасаемой, то, во всяком случае, «тугоплавкой».

Это что касается внутренней жизни «советских» монастырей и их отношений с властями. А что насчет взаимоотношений монастыря и того, что всегда принято было называть «миром»? Как вообще мог советский гражданин, далекий от монашеской жизни, узнать о существовании монастырей в Советском Союзе?

Человек, комфортно чувствовавший себя в рамках советской идеологии, мог, кстати, вовсе ничего о монастырях и не знать, если не жил, скажем, в Загорске или Печорах. Ни «Правда», ни программа «Время» в 1960—1970-е годы о монашестве не распространялись. Если приходской храм или городской собор — вот он, и какие-то бабки туда-сюда снуют, — то монастырь, один из шестнадцати, поди еще сыщи на одной шестой части суши.

Человек верующий, так или иначе причастный к жизни Церкви, мог увидеть монахов, например, у себя на приходе. К описываемому времени нередко бывало так, что в обычных приходских храмах служили иеромонахи (по понятным причинам, о которых сейчас недосуг распространяться), а при храме тем или иным образом подвизались престарелые монахини из разогнанных монастырей.

Кроме того, существовало сарафанное радио, по которому передавали те или иные известия из тех или иных обителей и душеспасительные наставления того или иного старца. А поскольку в отечественной традиции благочестия всегда существовал перекос в сторону монашеского пути спасения и речения монахов считались в народе «более духовными», чем проповеди «простого батюшки», то им внимали с особым, порой даже чрезмерным благоговением — и переписывали с разной степенью грамотности в тетрадки и на листочки.
Наконец, православные глубокой степени воцерковленности имели возможность подержать в руках ЖМП или Православный календарь, где нет-нет да и попадались заметки о жизни той или иной обители — порой даже с фотографиями (иногда даже с цветными).

Со всем тем, следует отметить, что посещение монастырей и вообще паломничества к святым местам не входило, насколько мы сейчас можем судить на основании собранных материалов, в список непременных добродетелей обычного советского прихожанина. Круг его религиозных забот ограничивался простыми вещами: родился ребенок — надо крестить (желательно — не записывая); уходит старшее поколение — надо отпеть; записки, поминанье, свечи, говенье дважды в год и т. д. Ездить по монастырям, в особенности — по далеким монастырям, было не принято, да и накладно, да и, в условиях всегдашней советской утесненности во всем (билеты на поезд, гостиница, иные бытовые неустройства пути), тяжко. Москвичи, например, бывали в Троице-Сергиевой Лавре, но и только. В более далекие паломничества ездили, как правило, те, кто был «профессионально» связан с Церковью — священники и их домочадцы, — или представители семейств, церковная традиция в которых чудом не прервалась в годы гонений.
Иное дело — экзальтированные «очарованные странники». «Советская Русь» не производила их на свет в таком количестве, как досоветская, но все же они были, в особенности на Украине, и, рискуя подпасть под статью о тунеядстве, брели от монастыря к монастырю, неся в котомках и косматых (или, в зависимости от пола, замотанных платками) головах знамения конца света и прочие не менее интересные сведения. Или ищущие интеллигенты. Поиски последних заслуживают отдельного внимания — и оно им уже отчасти уделено: существует множество мемуаров и иных свидетельств об «интеллигентских общинах». Если вкратце говорить о взаимоотношении представителей интеллигенции с монастырями и монашествующими, то тут необходимо обозначить одну генеральную линию: поиск особого духовного опыта и «необщего» окормления. Кто-то за соответствующим опытом ехал в Абхазию, где в горах подвизались монахи в том числе разогнанной Глинской пустыни, кто-то находил (или не находил) утешение у архимандрита Тавриона (Батозского) в Латвии, кто-то попросту ехал в Печоры и за трудами в коровнике пытался постичь суть умной молитвы. Заканчивались эти поиски по-разному — иногда благополучно, иногда не очень. Но не об этом речь.

В собрании нашего музея есть материалы, относящиеся к нескольким, наиболее известным, монастырям Это, в первую очередь, Троице-Сергиева Лавра — не только монастырь, но и штаб-квартира Московских Духовных школ, визитная карточка «советской Церкви», которая неизменно предъявлялась любым зарубежным делегациям и вообще всем представителям так называемого «свободного мира», которые смели усомниться в процветании Русской Православной Церкви в СССР.

Далее — Псково-Печерский и Пюхтицкий монастыри, центры притяжения, главным образом, ленинградцев.
Затем — Почаевская Лавра.

И, наконец, икона — свидетельница возрождения Данилова монастыря, переданного Русской Православной Церкви взамен Донского в 1983 году (правда, не в качестве монастыря, а в качестве официальной резиденции, где должны были, в частности, проводиться — и проводились в течение недолгого времени — миротворческие конференции).

А потом пошло-поехало. В 1987 году Церкви передали Оптину пустынь (и вот как раз современная этому событию икона с изображением Оптиной пустыни) и Толгский монастырь, и так мы постепенно вступили в ту эпоху, в которой живем теперь, со всеми ее радостями и горестями, но, к счастью, без уполномоченных по нам.
Фото: Ксения Толоконникова