Публикации

М. Д. Афанасьев
Историк библиотечного дела и социолог, директор Государственной публичной исторической библиотеки России
Расшифровка открытой лекции М. Д. Афанасьева «Распространение религиозной литературы в эпоху позднего СССР», прочитанной 30 марта 2017 года в рамках семинара Государственной публичной исторической библиотеки и «Международного Мемориала» «От цензуры и самиздата к свободе печати»


Редакция и комментарии А. К. Светозарского и К. А. Толоконниковой


Материал проиллюстрирован фотографиями наших экспонатов


Дорогие друзья, я сегодня попробую рассказать о своих наблюдениях за процессом, который проходил, в силу моего возраста, на моих глазах. И за которым я наблюдал вполне сознательно. Это один из аспектов религиозной или околорелигиозной жизни нашей страны, касающийся распространения и использования религиозной литературы.

Чем дальше мы уходим от советского времени, тем сложнее понять некоторые нюансы, тем упрощенней наш взгляд на эпоху. Сегодня можно встретить самые разные утверждения. Например, что за чтение религиозной литературы людей ждали какие-то кары. Вообще, такая глухая и однотонная картинка. На самом деле все гораздо сложней. И важны детали.



***

Я буду рассказывать в основном о сравнительно позднем советском периоде. Мне, конечно, придется залезть в 1960-е годы, потому что именно тогда заложены были основы, первопричины того, о чем мы будем говорить. Но в основном мой рассказ посвящен 1970—1980-м годам, даже до середины 1980-х. К 1988 году ситуация кардинальным образом изменилась, поскольку изменилась политика власти по отношению к Церкви. Решили праздновать 1000-летие Крещения Руси. И шлюз был открыт. Мы же будем говорить о доперестроечном периоде.

И еще одно очень важное ограничение. Я ничего не буду говорить о распространении литературы инославной, тем более исламской или буддийской. В принципе, механизмы похожие. Но там отдельные сюжеты, которым нужно посвящать отдельную беседу.

И последнее предуведомление. При рассмотрении нашей темы нужно очень четко себе представлять, о какой аудитории идет речь. Общество неоднородно, и мотивы обращения в разных слоях и группах населения к той или иной литературе тоже различны. Тем более если речь идет о религиозной литературе. Потому что есть разница между человеком воцерковленным и человеком, который интересуется. Советская идеологическая модель такой разницы не предполагала в принципе. Она исходила из того, что советскому человеку эта литература не нужна. Более того, вредна и даже опасна.

Такой странный парадокс. Советско-коммунистическая модель в представлении о мире оказывалась более религиозной, нежели собственно религиозная модель. В чем это выражалось? А в том, что атеист у власти был убежден, что если человек, не дай Бог, прочтет Библию, то он обязательно уверует. Поэтому ни в коем случае ему нельзя давать Библию! Этот страх, предполагавший, что все-таки в этих книгах содержится истина, носил, конечно, какой-то сюрреалистический характер. Но именно он лежал в основе проводившейся политики.



***

Если говорить о группах «потребителей» религиозной литературы в советском обществе, то я выделяю таких групп три. Это не научная классификация, она идет от практики.

Во-первых, это группа людей, жизненно и профессионально связанных с храмом. То есть это клир и церковная двадцатка. (Подозреваю, что большинство не знает, что это такое. В советском законодательстве для того, чтобы зарегистрировать церковную общину, нужно было как минимум двадцать человек. Двадцать подписей под заявлением — и регистрация. Этот костяк церковного прихода, который отвечал перед властью за деятельность той или иной религиозной организации. Этот термин так и звучал — «церковная двадцатка».) В церковную двадцатку входил, кроме того, староста.

Плюс к церковной двадцатке — актив, те люди, которые в храме живут, вместе с храмом живут. Для позднесоветского времени это еще и группы прихожан, объединенных вокруг конкретного священника. Иногда это были группы довольно большие. И священника в таком случае переводили с одного прихода на другой, куда-нибудь подальше из центра Москвы, на окраину — например, на станцию Марк, знаю такой случай. Собранная священником община фактически переходила вместе с ним. Приезжали на станцию Марк к своему батюшке. И у отца Александра Меня было такое, и у отца Димитрия Дудко, и у отца Димитрия Смирнова. Это был такой ближний круг.

Во-вторых, другая группа, нуждавшаяся в религиозной литературе, — это интеллигенция, которая в позднесоветское время с разной степенью интереса и с разной степенью, пользуясь современным термином, воцерковленности, но все-таки соотносила себя с Православной Церковью. Эта группа, если говорить о городском населении, была чрезвычайно широкой.

После 1960-х годов, после оттепели, открылись некоторые информационные шлюзы. И вот, например, техническая интеллигенция — люди, которые очень конкретно мыслят. Их воспитали в том, что весь мир — это некий набор технологических вещей: причинно-следственные связи, все понятно и ясно. И вдруг откуда-то они узнали, что все не так просто, что есть некая сфера, в техническую цепочку не вписывающаяся. И эта аудитория оказалась необычайно восприимчива к литературе религиозно-мистической. Какая-то ее часть ушла в иную, тоже тогда сформировавшуюся, сферу, связанную с экстрасенсами, пришельцами и т. п. Но, как бы ни было, группа «ищущей интеллигенции» была, повторюсь, очень широка. И мы должны обращать на нее внимание.

Наконец, третья группа — это, говоря обыденным языком, простой советский человек, обыватель. У него была бабушка, он происходил во втором или третьем поколении из деревни. И он никогда до конца не порывал со своими православными корнями. Но церковность присутствовала в его жизни очень ограниченно, в той лишь степени, в какой он был связан с ней традиционным бытом своей семьи. Присутствовала Пасхой, Рождеством, престольным днем (если речь идет о сельской местности), календарными обычаями. Все это требовало подпитки, в том числе и текстовой. Об этой последней группе поговорим даже подробнее, потому что там происходили очень интересные вещи. Мы именно через литературу можем узнать, что эти люди думали и как они воспринимали вообще православный мир, о чем сложнее судить по другим группам.



***

Итак, мы выяснили, о каком потребителе религиозной литературы мы говорим. Теперь о том, что же за религиозная литература могла попасть в руки человеку в позднесоветское время.

В первую очередь нужно сказать, что в Советском Союзе религиозная литература издавалась. Так было не всегда, но в 1943 году произошла известная встреча митрополитов со Сталиным, вследствие которой жизнь религиозных организаций несколько оживилась. Были приостановлены репрессии в отношении священнослужителей и верующих мирян. Тогда вышла первая книга, «Правда о религии в России».
Книга «Правда о религии в России» вышла в конце 1942 года под редакцией митр. Николая (Ярушевича). — КТ.
Такая пропагандистская книга о том, как замечательно и свободно живется Православной Церкви в Советском Союзе. Но реально издательская деятельность соответствующего отдела Московской Патриархии развернулась уже в 1950—1960-е годы. Здесь как раз и появляются те первые книги, которые можно было рассматривать как религиозные издания.

Что выходит? Журнал Московской Патриархии. Официальное периодическое издание Русской Церкви. Это, честно говоря, безумно скучное издание, потому что была цензура — очень четкая и жесткая. В ЖМП печатаются послания Патриарха, хроника его служений, небольшая хроника жизни епархий — не приходов, а именно епархий, — какая-то богослужебная информация для священника, четко ориентированная на него, образцы проповедей на праздники и, может быть, в лучшем случае, одна статья церковно-исторического характера. Но тем не менее это было регулярное издание. Начав выходить в 1940-е годы, ЖМП выходит по сей день.
Следующее издание, чрезвычайно важное для тогдашней Церкви и церковного народа — это календари. Ежегодно издавалась книга, где материал тоже был подобран с большой осторожностью (то, что могла пропустить цензура). Естественно, там содержались обычные указания — когда какие праздники и т. п., обязательно была вкладка с фотографиями всех епископов, и правящих, и викарных. И небольшие тексты, обращенные не столько к священнику, как в случае с ЖМП, сколько к более широкой церковной аудитории.

Да, еще выходил сборник «Богословские труды», одна-две книжки в год.
***

Вот, издания есть. А кто их мог читать? Их могли читать те, кого мы отнесли к первой группе. И ЖМП, и календари по подписке распространялись по приходам. Естественно, практически все поступившие экземпляры расходились внутри церковного актива. За пределы этого круга выходило не так много экземпляров, но с тем большим пиететом они воспринимались — в особенности неофитской молодежью. Потому что это, действительно, был островок какой-то другой жизни, к которой они хотели себя чувствовать приобщенными.

Были каналы, по которым можно было приобрести эти издания. Например, они продавались в духовно-учебных заведениях и монастырях. В лавках при храмах, за свечными ящиками не было, а в монастырях вполне могло быть. Особенно в Прибалтике. Я, например, всякий раз, когда ехал в Вильнюс, предвкушал: ну, сейчас накуплю! И я шел в центр города в православный монастырь.
Виленский Свято-Духов монастырь. — КТ.
И там тебе в свечной лавке стоят и ЖМП за последние три года, и календарь, и, если повезет, «Богословские труды». В общем, пир духа!Думаю, что то же самое было и в Пюхтицкой обители, и в Киево-Печерской Лавре.
Не помню изобилия литературы ни в Пюхтице, ни в Печорах. Да и церковных лавок там не было. В Печорах по соседству с монастырем была приходская церковь св. Варвары, но там за ящиком продавались в основном иконки полукустарного производства. А уж в Киево-Печерской Лавре и вовсе ничего не продавалось. Она была закрыта в 1962 году. Но зато в киевских Покровском и Флоровском монастырях можно было в 1983 году с необычайной легкостью приобрести издание Украинского экзархата «Церковный вiсник». — АС.
«Богословские труды» продавались еще в ларьке Московской духовной академии. Если вы приходили на службу в академический храм, то могли заглянуть с правой стороны — там стояла эта литература. Те, кому нужно было, знали. Это очень важная примета советского времени: ты, главное, знай, а дальше все найдешь.
Издавалась вся эта литература сравнительно небольшими тиражами. Среди моих знакомых не так много было тех, кто мог сказать: вот, у меня есть такие-то номера ЖМП или «Богословских трудов». А потребность в религиозной литературе была чрезвычайно велика.

Откуда человек, находившийся за пределами церковной ограды, мог получить какую-то религиозную информацию? Были еще старые книги, вышедшие еще до революции. Они же никуда не делись, их громадное количество существовало. Их передавали из рук в руки, ими торговали на черном рынке. Одна из таких книжных толкучек находилась у памятника первопечатнику Ивану Федорову, а когда торговцев гоняли, они перебирались в другие места. Ценились религиозные книги очень высоко. Флоренский, например, стоил просто запредельно. Но даже и простая брошюрка назидательного характера имела хождение на этой толкучке и была в цене. Я, помню, там выменивал — сегодня даже удивляюсь, зачем мне это было нужно, — книжку о жизни католического священника. Мне тогда очень хотелось получить ее в свою библиотеку.

Старая религиозная литература хранилась и в публичных библиотеках. Больше, чем в других библиотеках, таких книг было в Исторической, ну и в библиотеке Ленина. И здесь все время шла борьба. Не знаю, насколько открытой она была, но она имела место — борьба между читательской аудиторией, желавшей эту литературу брать и читать, и охранительной системой, партийными органами, препятствовавшими предоставлять людям религиозные книги.
В библиотеке Ленина существовала очень четкая, отработанная система. В читальных залах сидел специальный цензор, который просматривал всю заказанную литературу. Если ему казалось, что эта книга, как мне, помню, сказала одна сотрудница, «скользкого содержания», то, соответственно, что дальше делалось? Ее могли просто не дать читателю. Сказать, что нет ее, не нашли, плохое состояние и т. д. А могли дать, но команда шла. И из читательского каталога карточка на эту «скользкую» книгу изымалась. Я сам видел такое — как раз по поводу Флоренского. Карточки сначала благополучно стояли, потом начался бум, имя приобрело широкую известность, и карточки исчезли. Читатели, в свою очередь, начали передавать друг другу информацию: вот, я брал эту книжку, я ее видел, у меня записан ее шифр, бери и заказывай.

Историческая библиотека в этом отношении сидела на двух стульях. В штате Исторической библиотеки в те времена работали религиозные люди. Я застал еще сотрудников, вполне сочувствовавших тем, кто хотел религиозные книги получать. И были довольно курьезные случаи. Вот, например, в какой-то момент в библиотеку потянулись старушки в платочках. Оказалось, что какой-то приходской батюшка на вопрос, где почитать Евангелие, ответил — да вот в Исторической библиотеке, идите туда! И прихожане пошли гуськом. Проблема. Значит, карточки нужно изымать. А литература стояла. Вот предметный каталог: «Христос», пожалуйста. И там Евангелие, и дальше вся христологическая литература. И что делать? Говорят, надо изъять, но в библиотеку ходят ученые, нельзя же так! И тогда этот самый раздел — мне об этом рассказала наша сотрудница, Нина Михайловна Пашаева, и я люблю эту историю повторять, — переставили с буквы «Х» на букву «Л», «Легенды о Христе». И когда человек приходил и спрашивал, ему говорили: посмотрите на букву «Л».



***

И вот, кстати, со словом «легенда» мы с вами переходим к тому, что можно было бы назвать эрзацем религиозной литературы. Это литература, выпускавшаяся не как религиозная, но тем не менее удовлетворявшая до известной степени потребность в религиозной литературе.

Типичная для советского времени ситуация — все общество, от рядового читателя до достаточно высокого начальника, понимает абсурдность существующего порядка, но тем не менее вынуждено применяться к правилам игры. Вот тут как раз слово «легенда», «сказание» выступает на первый план. И дальше мы видим: в серии «Литературные памятники» издаются жития святых под названием «Византийские легенды».
«Византийские легенды» вышли в серии «Литературные памятники» в 1972 году тиражом 15 000 экземпляров. — КТ.
Огромной популярностью пользуются книги Зенона Косидовского. Большими тиражами выходят и много раз. Одна называется «Библейские сказания», вторая — «Сказания евангелистов».
И «Библиейские сказания», и «Сказания евангелистов» польского писателя Зенона Косидовского выходили в серии «Библиотека атеистической литературы» Политиздата стотысячными тиражами и неоднократно переиздавались. — КТ.
Это пересказ Ветхого Завета, пересказ Нового Завета, еще и с комментариями, почерпнутыми в протестантской библейской критике, где говорится о том, какие археологические раскопки подтвердили тот или иной факт из Ветхого или Нового Завета. Понятно, что ценность этих книг для аудитории, хотевшей получить хоть какую-то информацию, была очень высока.

То же самое — «Апокрифы древних христиан».
«Апокрифы древних христиан» Ирины Свенцицкой вышли в издательстве «Мысль» в серии «Научно-атеистическая библиотека» в 1989 году. — КТ.
Замечательный исследователь Свенцицкая. И не только она. И все это подается как легенды, сказания, либо научные тексты, необходимые для ученых, занимающихся древностью.

Круг подобной литературы был весьма широк и востребован, поскольку отвечал потребности в религиозной информации. Если человек ищет эту информацию, он ее вытаскивает. Он берет книгу о социологических исследованиях — а они проводились, в том числе и религиозные, и там вычитывает какие-то вещи. «Словарь атеиста» считался стоящим, потому что там, например, перечислялись епархии, которые у нас есть в русской Православной Церкви, говорилось о том, какие существуют канонические книги, какие богослужебные книги. Одним словом, справочник.
Кроме «Словаря атеиста», группу справочной литературы подобного рода составляли «Настольная книга атеиста», «Краткий атеистический словарь», «Карманный словарь атеиста» и т. д. Все они многократно переиздавались в 1960—1980-е годы. — КТ.
Вот еще был Лео Таксиль — знаменитый борец с христианством, написавший «Забавную Библию» и «Забавное Евангелие». И они тоже приобретались потому что — да, он там все время там шутит, но тем не менее фактический материал Священного Писания пересказывает. И ты, пусть с черного хода, узнаешь что-то об этом.

И иной, всем нам известный, феномен «Мастера и Маргариты», который дал тоже сильный толчок, кстати, в повороте части общества к религии. Сегодня богословы ее критикуют, но надо сказать, что очень многие люди пришли в Церковь именно потому, что прочли «Мастера и Маргариту».



***

Это все были, скажем так, законные источники информации. Дальше нельзя не сказать о том, что для городского интеллектуального населения заметную роль играли зарубежные издательства. Как попадали сюда изданные за границей книги? Чаще всего их привозили частным образом. Что-то привозилось на книжные выставки — московские, в частности.

За этими выставками, надо сказать, очень пристально наблюдал Комитет госбезопасности. Сотрудников КГБ мобилизировали, видимо, со всего города. Я встречал на этих выставках и сотрудника, курировавшего Ленинскую библиотеку.

Так вот, кагебешники стояли там на выходе и вылавливали людей, выносивших книги с выставки. На выставке книги не продавались, но можно было получить в подарок. У меня был случай, когда я заговорил с одним участником на протестантском стенде. Мне понравился один справочник, я его листал. Дежурный спросил, интересует ли меня эта тема, я ответил, что — да, очень интересно. И он мне справочник подписал: Михаилу Афанасьеву подарено. То есть не украдено со стенда. (Тогда многие крали со стендов, потому что как иначе ты эту книгу получишь? И стендисты смотрели на кражи сквозь пальцы — это само собой разумелось. Некоторые, впрочем, не хотели, чтобы у них воровали, но тем не менее и у них воровали тоже.) И вот этот протестантский стендист подписал мне книгу, чтобы меня с ней выпустили. Но, признаюсь, я не стал рисковать и показывать эту надпись кагебешнику. Потому что он вполне мог не посчитаться с ней. Поэтому я спустился вниз, в туалет, где громадное количество мужчин запихивало эти книги себе в разные места, чтобы потом их вынести.

Чаще всего на этих выставках присутствовали книги на иностранных языках. Русскоязычные издания, конечно, изымались еще до того как попадали на стенд.

Если говорить о зарубежных издательствах, чьи книги были распространены в СССР особенно широко, то это прежде всего брюссельское католическое издательство «Жизнь с Богом».
«Жизнь с Богом» («La Vie avec Dieu») — брюссельское христианское издательство, существовавшее в 1945—2000 годах. Выпускало католическую и православную литературу как для русскоязычных эмигрантов, так и для нелегального распространения в СССР. — КТ.
Видимо, у них и тиражи были большими, и каналы переправки работали эффективно. Словом, на книжном рынке издания «Жизни с Богом» встречались постоянно и стоили не очень дорого. Издательство печатало далеко не только и не столько католиков. На русском языке они издавали, например, отцов Церкви, православных философов ХХ века. В этом отношении они не ставили себе задачи конфессиональной. Это скорее была поддержка и помощь православным верующим или вообще верующим на территории Советского Союза.

Были издательства, работавшие прямо с русским материалом. В нашей самиздатской среде того времени (это еще один канал распространения религиозных знаний, о котором мы будем говорить) выходили несколько журналов — в частности, «Надежда (Христианское чтение)».
Сборники христианского чтения «Надежда», подготавливавшиеся Зоей Крахмальниковой, выходили в самиздате с 1976 года. Позднее их стало выпускать эмигрантское издательство «Посев». — КТ.
Это было издание Зои Крахмальниковой, и в нем содержались подборки из дореволюционных журналов, святоотеческие какие-то вещи. Такие очень милые и ориентированные скорее на женскую аудиторию журналы. Так вот, на Западе их начали печатать и привозить сюда уже в печатном виде. И это сразу, конечно, сделало масштабы распространения иными — не 7—10 экземпляров, на машинках перепечатанных, а уже достаточно серьезные тиражи.

Были и другие большие и меньшие издательства, в большей или меньшей степени адресовавшие свою продукцию советскому читателю. То есть из-за границы литература все-таки поступала.



***

О самиздате. Ясно, что в ситуации, о которой мы говорили выше, он должен был появиться. Кроме «Надежды», существовали и другие журналы — например журнал «Община», издававшийся Александром Иоильевичем Огородниковым. Но все это распространялось в очень узком кругу людей, доверявших друг другу. Например, «Община» печаталась тиражом 7 экземпляров, ее читали те, кто составлял общину о. Димитрия Дудко. Да, знало о нем большее число людей — читали единица, а знали о его существовании, может быть, сотни, — но все равно он не был каналом нормального распространения религиозной информации. Учитывая, кроме того, обыски, изъятия, аресты и т. п.

То есть религиозная самиздатская литература нам сегодня чрезвычайно важна, но надо понимать, что для своего времени она не была сколь-нибудь заметным явлением. Узок круг этих революционеров.

Гораздо более заметными были самиздатские летучие материалы — переписанные, перепечатанные открытые письма, обращения. Вот это в интеллигентской среде ходило довольно широко. Потому что одно дело — перепечатать или найти целый журнал, а другое — одну страницу письма о. Сергия Желудкова, о. Димитрия Дудко, Глеба Якунина, Николая Эшлимана или Льва Регельсона. Это все были известные имена, голос церковной интеллигенции.

При этом эти письма были обращены в самые разные адреса. Это могли быть письма Патриарху, очень частый жанр, когда, например, 10 епископов пишут Патриарху Алексию в 1960-е годы о том, что надо восстанавливать выборность в Церкви, что невозможно работать так, как сейчас — тем более что начались хрущевские репрессии, когда церкви начали закрывать и, самое главное, священника отстранили от административной деятельности.
Упомянутое письмо составлено через 3 года после Архиерейского Собора 1961 года, внесшего изменения в Устав РПЦ (раздел «О приходе»), и носит критический характер по отношению к последствиям этого решения. Подписантов действительно десять: Ермоген, арх. Калужский и Боровский, Вениамин, арх. Иркутский и Читинский, Михаил, арх. Казанский и Марийский, Леонтий, арх. Пермский и Соликамский, Феодосий, арх. Пензенский и Саранский, Павел, арх. Новосибирский и Барнаульский, Никон, еп. Рижский и Латвийский, Григорий, арх. Мукачевский и Ужгородский, Нестор, еп. Черниговский и Нежинский, Гавриил, арх. Ташкентский и Среднеазиатский. (ГАРФ, ф. 6991, оп. 7, д. 43, л. 129—133). — АС.
По новому уставу священник должен был только исполнять требы, служить, а вся хозяйственная деятельность была в руках церковного старосты, у светских людей, подконтрольных местным органам власти.

Все эти письма имели большую популярность в интеллигентской среде, создавали имена, контекст и ощущение живой Церкви, в которой идет своя борьба.



***

Это все мы говорили о среде вполне элитарной, где существовала книжная культура, где были хитрости, как эту литературу получить, понять, как вытянуть информацию оттуда, откуда вроде бы ничего нельзя вытянуть.

Но это все-таки меньшая часть нашего православного мира. Громадное количество людей жили и живут в мире некнижном. Однако и там потребность в религиозной информации никуда не девалась и была достаточно высокой. Какая-то часть удовлетворялась тем, что приходила на службы — вот, батюшка есть, он что-то объяснит. И батюшке приходилось в тысячный раз отвечать на вопрос, что целовать раньше — крест или Евангелие. Но приходов в стране было не так много, а в конце 1950-х — начале 1960-х годов Никита Сергеевич их уполовинил.

Население как-то самоорганизовывалось, я это встречал: последняя такая «монашка» — в кавычках, потому что, конечно, никакого монашеского сана у нее не было, — но женщина, которая исполняла церковные требы, кроме тех, которые священник обязан исполнять, в знакомом мне селе умерла уже в конце 1980-х годов. После этого уже преемственности не было. А так был дом, в котором жили одна-две женщины, одевавшиеся в черное, все их знали как «монашек». В праздники они читали в условленном месте — это могло быть, например, кладбище — молитвы, и все, кто мог и хотел, приходили молиться вместе с ними. У таких женщин хранилась как раз дореволюционная церковная литература, вся уже истрепанная, разрозненная. Но вот так поддерживалась религиозная жизнь.

А церковный календарь? Нужная вещь, важная для человека, соотносящего свою жизнь с церковным годом? Конечно, «монашки» помнили, когда какой праздник, а другим как узнать? И есть ведь еще переходящие. И первое, что мы встречаем как явление массового религиозного самиздата — основанного в первую очередь на коммерции, а не на идее распространения духовного знания, — это как раз календари.
Изготавливали их самым простым способом — делали макет, а потом фотографировали, проявляли пленку и печатали. Самым типичным способом их распространения были поезда. В поездах ходили так называемые глухонемые. Я до сих пор не знаю, действительно ли они были глухонемыми. Да они до сих пор ходят, вы, может быть, встречали в электричках — они раскладывают молча всякие светящиеся штучки, а потом собирают. Древнейший советский способ. Работала, как мне кажется, многотысячная армия глухонемых, продававших эти самые календари.

Они, эти календари, очень важны для понимания народной религиозности. Их создавали люди, богословски неграмотные, такие же, как их покупатели, но несколько более предприимчивые. Они делали это, ориентируясь на себя: нам это нужно именно в таком виде — значит, будет нужно и другим.

Позволю себе краткое отступление. Те, кто жил в нашей стране в конце 1980-х годов, помнит макулатурную серию. Безумно популярная серия книг, миллионными тиражами все это выходило и распространялось. И вот, решили в эту серию включить серьезную литературу — что, мол, все Дрюон да Дрюон.
Морис Дрюон (1918—2009) — популярный в СССР французский романист. — КТ.
И все провалилось. А Дрюона расхватывали. Я работал тогда социологом, и один из моих коллег решил раскопать, как действует этот механизм, откуда такие стопроцентно удачные попадания в спрос. Оказывается, в Госснабе был отдел, занимавшийся вторсырьем, макулатурой. И там придумали, что ты сдаешь макулатуру, а тебе за это — дефицит. Дефицит был разный — туалетная бумага, например. А потом решили книги тоже, и вот так все пошло. Список книг сочиняли сотрудницы этого макулатурного отдела. И кого-то из них мой коллега спросил: «А почему? Почему Дрюон?» Она ответила: «Я в молодости читала, такие хорошие романы».

Вот и здесь, с календарями, механизм тот же самый: я знаю, что это нужно и хорошо, я это вам, соответственно, и предлагаю.

Давайте посмотрим внимательно. Вот, «Церковные праздники на каждый год». Николай Угодник — ну, кто должен быть самым главным-то? Николай Угодник и Божья Мать. Дальше собственно праздники: Рождество Христово, Новый Год, Серафимосаровск, Крещение Господне, Трех Святых, Встретение Господне, Благовещение, Чудотворца Святителя Николая, Сретение иконы Владимирской, Ивана Купалы, Петра и Павла, Российской Ольги, равноапостольный Владимир и т. д. Тут же дан 90-й псалом, но называется «Живые помощи». Так понятнее.
Искаженное начало 90-го псалма: «Живый в помощи Вышняго…» — КТ.
Каждый раз, когда берем такой календарь, все время встречаемся с в своем роде трогательными ошибками и опечатками. Вот, например, в другом: теплого Алексея, Благовещение, евангелиста Марка, Святого Николая, Ивана Купалы, Петра и Павла, Казанская, Маковея.

Иллюстрировано все это католическими иконами. Скорее всего, источником служили униатские издания. Думаю, что на Западной Украине нечто подобное издавалось почти типографским способом, а дальше переводилось — или не переводилось — на русский язык. Вот, например, у меня есть календарь на 72-й рiк. И оттуда к нам перекочевали лубочные католические картиночки — и Христос с Сердцем, и Святое Семейство.

Характерно, что для человека, покупавшего у глухонемых календари с «теплым Алексеем» и «Маковеей», эти конфессиональные различия не были существенны. То есть, в каком-то смысле, он в гораздо большей степени принадлежал общехристианскому контексту, нежели человек, обремененный знаниями.



***

Наконец, еще один «народный» канал распространения религиозной информации — рукописные тексты. Мы уже говорили о перепечатанных и переписанных обращениях, открытых письмах священников и т. д. Но это относительно рукописные тексты, это все-таки малая печать, оперативная печать. А в народной околоцерковной среде, в старообрядческой в том числе, эта традиция рукописной книги сохранялась и сохраняется до сих пор.

Самые массовые тексты, которые хорошо известны и которыми я специально занимался — у меня хорошая и интересная коллекция, тоже, как и календари, позволяющая понять уровень религиозности населения, — это так называемые Святые письма.

Сегодня они уже секуляризировались, они есть в Интернет-среде, и религиозный мотив в них уже ушел на второй план. А в те времена они распространялись именно как Святые письма. Модель известная: «Тебе пришло письмо, перепиши это письмо столько-то раз, и тебе будет счастье. Если не перепишешь — тебе будет несчастье».

На Западе такого рода письма существовали еще в XIV веке, а в русскую среду пришли во второй половине XIX века. Вот, например, одно из таких Святых писем, переписанное уже в советское время, но в его основе лежит древний текст так называемого Иерусалимского свитка — де, в Иерусалиме была найден свиток с повелениями к людям, написанными Самим Богом. И если кто не будет их исполнять и скажет, что этот свиток — ложь, тот проклят.
Есть другой вариант Святого письма: будто — цитирую — во время совершения Божественной Литургии Папой в Риме был услышан глас ко всему народу: «Поражу весь мир несчастьем». Дальше идет текст молитвы — перепиши эту молитву 9 раз, если не перепишешь, то будет плохо.

В советские времена наиболее частым вариантом Святого письма был такой:

— Двенадцатилетний мальчик встретил на берегу реки Бога в белой ризе, и Бог сказал: «Передайте это письмо из рук в руки это письмо должно обойти весь свет, за что вы получите большое счастье через 36 дней, не забывайте Бога и Святого Духа». Одна семья размножила это письмо и получила счастье через 36 дней, другая — порвала письмо и получила за это горе и болезни. Если вы продержите это письмо 36 дней, то получите горе и неизлечимую болезнь, это письмо придет к чистым и верным людям, перепишите его 22 раза, отошлите или отдайте кому хотите, вы получите большое счастье. Эта переписка началась в 1936 году.

Интересно, что в 1918 году эти письма уже существовали, но затем почему-то ее омолодили — почему 1936 год, непонятно.

У меня несколько сотен таких писем. И вот, очень интересно проследить искажения, которые вносили в текст переписчики. Например, в том варианте, что я прочел сейчас, говорится, что мальчик встретил Бога «в белой ризе». Потом смотрим: Бог уже «в белой рясе». Человек не знаком со словом «риза» и пишет, как знает, — «в рясе». И «Бог» с маленькой буквы. То есть переписчик не заморачивался. Дальше больше: «Двенадцатилетний мальчик встретил Господа Бога в белой роще». Это, ясно, «ряса» в «рощу» трансформировалась. Есть и такое: «…увидел Бога в белой распашонке». Каждый переписчик вкладывал в текст свое представление о предмете и уровень знаний. Кто-то «Господь Бог» с большой буквы пишет и «Святого Духа» тоже, кто-то — с маленькой буквы. Кто-то со словом «риза» не может справиться, кто-то одевает Бога в распашонку. Но все переписывают.

Вот оно, народное сознание, в котором сидит очень сильное суеверие. Во второй половине XIX века, когда Святые письма у нас появились, стали появляться и увещевания священников — в «Епархиальных ведомостях» они мне встречались, — что на эти письма не стоит обращать внимания, что они никакого отношения к духовной жизни не имеют. Но нет, это никак не работало, потому что одновременно два механизма задействованы. Перепишешь — будет счастье, а кто же от счастья откажется? А второй, еще более сильный, — страх: если не перепишешь, накажут. В соединении эти два механизма очень эффективны.

Любопытно, что по мере распространения технических средств копирования — печатной машинки, копирки — требуемый тираж Святых писем тоже стал увеличиваться. До войны, например, от переписчика требовалось 7—9 экземпляров, а через несколько десятилетий — уже 22.

А потом все это ушло в Интернет, и «мальчик» из писем пропал. Возродилась идея молитвы, но в таком странном виде — как будто по-английски, но вместо слов там абракадабра. Некоторые слова узнаешь, а другие — просто тарабарские, потому что переписчик языка не знает. Следующий этап — вместо букв значки, псевдографика.

Такая получается секуляризационная эволюция сознания: страхи, по природе своей как бы религиозные, остались, и они понуждают человека принимать во всем этом участие, но религиозное содержание из распространяемых текстов полностью ушло.