Публикации

А. К. Светозарский
Заведующий кафедрой церковной истории МДА, председатель Ученого совета Музея.
Подборку материалов, посвященную первому году жизни музея «Вера и люди в Советском Союзе» мы открываем краткой лекцией А. К. Светозарского, прочитанной им в преддверии презентации музея 14 августа 2017 года в храме прп. Сергия Радонежского в Крапивниках.


Расшифровка: Артем Букреев.

Редакция и примечания: Ксения Толоконникова.
Дорогие братья и сестры!

Не буду пугать лекцией, потому что, конечно, после литургии, после молебна и в преддверии нашего сегодняшнего большого торжества это было бы не очень с моей стороны правильно.

Просто, может быть, мы определимся с тем периодом нашей истории, который отражен в уже, слава Богу, сложившейся — по крайней мере в каком-то первом приближении — экспозиции нашего музея. Это 1940—1980-е годы, это период относительного мирного бытия Церкви. Та часть советского периода, которая начинается после сравнительной нормализации церковно-государственных отношений в 1943 году.

Процесс этот непростой, неоднозначный, но, в общем, будем считать, что это первая рамка нашего периода хронологического. Завершается все у нас 1000-летием Крещения Руси, когда наступает переломный момент не столько в церковно-государственных отношениях, потому что это вопрос очень дискутируемый, сколько в отношении общества и Церкви. Это момент переворота в сознании людей. Ему, конечно, способствовали появившиеся возможности политического характера, и это мы тоже учитываем. И это, понятно, не дело одной секунды — хотя мы и говорим о «моменте». Значит, поэтому получается так, что у нас 40-е и, наверное, начало 90-х, когда была отменена обязательная коммунистическая идеология.

Такие вот примерно рамки. Нас интересует, конечно, в этом периоде то, что религиозная жизнь в стране существовала. Она существовала в разных формах, в том числе официальных, потому что церковные структуры получили, скажем так, прописку, права гражданства на периферии советского общества.

Церковь находилась в положении двойственном, потому что, с одной стороны, соответствующие органы, прежде всего Совет по делам Русской Православной Церкви (с 1960-го года — Совет по делам религий) должен был контролировать очень строго все проявления церковной жизни. При этом государство использовало авторитет Церкви и ее людей в международных целях. Не только в целях создания позитивного имиджа Советской страны как страны подлинной демократии — в это мало кто верил, — но и для выполнения каких-то конкретных международных мероприятий.

Сразу скажу: это не та сфера, которую мы стремимся отразить в первую очередь. У нас отражена народная вера, то, как она сохранялась у людей в эти годы. Те, кто помнят 1940—1950-е годы, те рассказывают, что в это время люди перестали скрывать свою религиозность. Ее присутствие было очевидно на бытовом уровне. Скажем, Пасха ясно ощущалась в Москве, хотя и не было праздничных трансляций, не было транспарантов «Христос Воскресе!», но как-то по общему настроению это всегда очень ощущалось.

Самым благоприятным периодом для Церкви, для ее внешнего положения, считается период с конца войны до 1953 года, или некоторые даже отодвигают эти рамки до 1957 года, когда начинаются хрущевские гонения, приметами которых становится очень серьезная идеологическая кампания. В ней, кстати, очень активно участвовали мастера искусств — в эту пору появляется очень много произведений, вызывающих теперь уже не раздражение и озлобление, а просто досаду за талантливых людей и определенное, так сказать, юмористическое восприятие этих потуг. Да, были какие-то моменты, действительно, очень грубо оскорбляющие чувства верующих людей. Это, в первую очередь, административное закрытие храмов руками самих же служителей Церкви, руками архиереев. Это все было и, наверное, задача будущего историка, хотя картина примерно ясна, проследить, кто из архиереев действительно сопротивлялся этому наступлению хрущевскому, кто вел себя пассивно, а кто делал на этом карьеру (надо сказать, что в наших духовных школах работа в этом направлении ведется, но уже как с чисто историческим материалом).

Еще одна, так сказать, примета этого гонения — это серьезное расцерковление подавляющего большинства населения. Впрочем, здесь дело уже не только в гонениях, но в смене эпох. Связь между поколениями становится все более отдаленной, уходит поколение, получившее религиозное воспитание до революции, более молодые люди массово переселяются в города, в бетонные соты своих малогабаритных квартир, где уже ничто не напоминает (как это было в деревне) о каких-то религиозных гранях существования. Такой отчасти даже естественный процесс, хотя идеологическая политика государства прикладывает к нему свою тяжелую руку.

Вообще, хрущевское время интересно во многих отношениях. Например, Патриарху вручают государственные награды — и при этом массово закрывают храмы.

Другой момент, о котором надо обязательно сказать: изобличение людей через Церковь, когда в храме, в нарушение Конституции, регистрировали требы. Согласно Конституции, невозможно было анкетирование на религиозной почве. А в храме совершенно неофициальная, с государственной точки зрения, структура требовала паспорта родителей, места их работы и т. д. Неофициальная с государственной точки зрения структура делала это по настоянию государства. А государство делало это в первую очередь для того, чтобы выявить людей, которые ведут двойной образ жизни, — членов партии, комсомольцев, ответственных работников и т. д. С их точки зрения, наверное, действительно, было таким двойственным проявлением, неким лицемерием обращение к Церкви и к религиозным обрядам, если уж они признавали официальную атеистическую идеологию.


Беда в том, что двойной образ жизни вести приходилось почти любому верующему человеку, получившему высшее образование, а тем более работавшему в идеологически значимой сфере — например, учителем в средней школе. — КТ.
Но, как говорится, это схемы, а жизнь в схемы не укладывается. Все было гораздо сложнее. В храмах людей, к счастью, не делили на тех, кто с партбилетами, и на тех, кто без них. Церковь была территорией свободы, двери которой были открыты, но надо было соблюдать определенную осторожность. Не все о ней знали, поэтому вот эти регистрации в амбарных книгах наносили колоссальный удар по имиджу Церкви. Книги эти были непонятными, но вполне прошнурованными, пропечатанными. Их в любой момент могли затребовать в местный исполком и, соответсвенно выявить там, кого следует. Я не знаю таких людей, но, видимо, именно благодаря этим книгам большая часть моего поколения крещена на дому, где-то в деревне. Во всяком случае, вдали от родного дома. Иногда удавалось договариваться. У нас, например, в Москве был островок, где ничего не регистрировали. Это Антиохийское подворье, Меншикова башня — храм Архангела Гавриила и Феодора Стратилата. Там очень многие люди во взрослом возрасте, будучи студентами — а студент в те времена почти стопроцентно комсомолец, — принимали Крещение, когда осознавали себя православными людьми. Но это уже такие моменты, так сказать, некоторой детализации.

Меняется государственный курс в отношении Церкви на более консервативный и спокойный с уходом Хрущева в 1964 году. Даже принимаются постановления, как обычно это бывало после большой кампании, осуждающее ошибки в отношении верующих людей, проводят амнистии. Потому что людей осуждали; правда, старались сделать это по уголовным преступлениям. Даже два архиерея были осуждены, что уж говорить о мирянах. Связано это было прежде всего с хозяйственной деятельностью, потому что ни килограмма гвоздей, ни десятка досок нельзя было приобрести не через Совет по делам религий. Покрыть крышу храма — значит, надо отпустить железо, лес и т. д. Все это делалось через уполномоченного Совета по делам религий. А если люди делали это каким-то таким обычным в советском обществе, но неофициальным образом, то их очень легко было на этом поймать, и на этом были основаны судебные процессы — которые, кстати, не афишировались, в отличие от открытых судилищ, например, 1920-х годов.

Так вот, вся эта практика была осуждена. Эпоху Леонида Ильича многие из нас помнят. Он, в общем, не был склонен к каким-то радикальным действиям против Церкви. Тем не менее количество приходов несильно, но постоянно сокращалось. Деревни исчезали — упразднялись приходы.

Кстати, в советское время храмы и открывались, об это мало кто знает. И открывались не только в период войны или на волне послевоенного энтузиазма. Были, например, открыты приходы в Советской Гавани, в Комсомольске-на-Амуре.

1972 год — регистрация православной общины в Советской Гавани; в 1976 году на приход был назначен первый настоятель. — КТ.

Точной даты начала деятельности прихода Успения Пресвятой Богородицы в Комсомольске-на-Амуре установить пока не удалось. В 1973 году храм уже действовал в переоборудованном жилом доме, купленном верующими специально для приходских нужд. — КТ.
В Совгавани не был, в Комсомольске видел этот приход, открытый по просьбе местной советской власти для борьбы с сектанством. В Патриархии называли эти приходы «Советский» и «Комсомольский» — понятное дело, несколько глумливо обыгрывая эти названия.

В целом, в общем-то, считалось, что у Церкви в советском обществе будущего нет, в силу постулатов марксистских. И Церковь имела вид Церкви умирающей. Церковь бабушек, очень редко — дедушек, и совсем уж редко — молодых людей. Вот это некое возрождение церковное, когда в храм приходили молодые люди, оно проходило очень подспудно, и его власти стремились всячески контролировать.

В большом городе, как ни странно, контроль был меньше, а в маленьких он был тотальным. Я знаю очень хорошо семью, где отец был учителем в провинциальном городке, у него было 14 детей. Из мальчиков большинство пошло по стопам деда, а дед был священником репрессированным. Двое из них на Афоне, двое в Троице-Сергиевой Лавре. Словом, глубоко церковная семья. И вот она была вынуждена жить в подполье, и могли эти ребята позволить себе только — в поселке храм был — приложиться быстренько к Плащанице в Великую Пятницу, потому что там никакого надзора не было. А мысли о том, чтобы пойти к заутрене, даже не возникало. И вот — а они все очень музыкальные были — они пели ее ночью дома, сами.

Это явление 1970-х годов. В Москве в это время можно было спокойно пойти в храм, если какими-то особыми страхами не страдал. И даже некоторое ужесточение при Андропове оно касалось, в значительной степени, церковных диссидентов, а не широкой массы церковных людей.

Так вот, в нашем музее мы рассказываем о том, что несмотря на все это ненормальное, сверхненормальное положение Церкви вера в людях сохранялась. Мы собрали артефакты, которые свидетельствуют о проявлениях этой веры, свидетельствуют о реалиях, о которых мы, может быть, сегодня не говорили, но которые многим памятны. Это, в первую очередь, чудовищный голод на духовную литературу, это невозможность достать даже Евангелие. Духовные книги давали на ночь на прочтение. Вот ваш покорный слуга читал Златоуста — и до сих пор помню. По крайне мере то, что там прочитал. Потом я читал Златоуста, но уже так не запоминал. А вот этот том я помню, потому что надо было срочно отдать утром. До конца не прочел, но то, что прочел — отпечаталось на всю жизнь.

В нашей экспозиции мы не занимаемся конструированием каких-то схем; мы стараемся донести живой дух той эпохи, когда жизнь внутри Церкви, в церковной ограде, была гораздо теплее, когда люди относились друг к другу гораздо сердечнее, это не только мое глубокое убеждение.

Спаси Господи! Не буду больше мучить, мы сейчас с вами пройдем и все посмотрим.