Публикации

К. А. Толоконникова
директор музея "Советский Союз: вера и люди."

Музей «Советский Союз: вера и люди». Что, как и зачем мы собираем?



Доклад К. А. Толоконниковой на конференции «История Церкви: факт и мысль» в Московской духовной академии 13 июня 2019 года



Я рада приветствовать высокое собрание, для меня большая честь выступать в этой аудитории, и я надеюсь, что мое сообщение, не претендующее на научность, кому-то из здесь присутствующих покажется небезынтересным.

Около года тому назад я уже имела возможность представить сотрудникам кафедры церковной истории краткий доклад о деятельности нашего музея, много информации о нем есть на нашем сайте podspudom.ru, поэтому я не буду долго задерживаться на объяснении, кто мы, зачем и почему, пересказывая статьи, которые сама же по большей части и писала.

Скажу лишь вкратце. Идея музея возникла летом 2016 года, ее автор — достопочтенный Алексей Константинович Светозарский, а прибежище ее воплощения — храм прп. Сергия Радонежского в Крапивниках, настоятеля которого вы несколько минут назад видели на этой кафедре. Музей с самого начала возникал как место, где будут собраны свидетельства — как материальные, так и нематериальные — церковной жизни в совсем недавнюю эпоху, примерно с середины сороковых по примерно конец восьмидесятых годов ХХ века.

Большинство из здесь присутствующих не хуже (а скорее даже лучше) меня представляет о каких именно артефактах, если говорить о материальной стороне дела, идет речь — это издания Священного Писания, как советские, так и сохранявшиеся в семьях дореволюционные, переписанные от руки акафистники, церковные календари, и патриархийные, и кустарные, перефотографированные иконки, самодельные поздравительные открытки к Рождеству и Пасхе (большинство из них, кстати, происходит из Троице-Сергиевой Лавры); естественно, присутствуют образцы самиздата и тамиздата и так далее. Словом, все то, что имеет отношение к жизни церковного — или по крайней мере в той или иной степени причисляющего себя к православной традиции человека.

(Это, кстати, отдельный вопрос: очерчивание границ советской церковности. Они растушеваны, и если полюса — например, священник с одной стороны и партийный деятель с другой — понятны (хотя и тут не так все очевидно: партиец, крестящий своего сына, пусть даже по настоянию тещи, уже не против нас, а за нас, хотя бы вот в этот единственный момент своего существования, да и священники тоже бывали разными — например, впоследствии становившиеся ренегатами, но как бы ни было), то все широты, пролегающие между полюсами, эти градации, они подлежат еще изучению и определению. Экватором здесь, я думаю, может служить как раз факт крещения ребенка. Но это на полях.)

Так вот, возвращаясь к нашим экспонатам. Они все поступили и продолжают поступать в музей самотеком. Отец Александр много раз выступал в эфирах разных радиостанций и телеканалов, рассказывая о том, что основан музей, что мы собираем предметы церковного быта и воспоминания, относящиеся к означенной эпохе. Потом уже люди стали сами нас находить, что-то приносить, присылать воспоминания. То есть сбор происходит, с одной стороны, безвозмездно, с другой — бессистемно.

Оба эти обстоятельства хороши. Почему первое хорошо, объяснять, я думаю, нет нужды, почему хорошо второе — наверное, надо объяснить, потому что мы привыкли к тому, что системность — это хорошо, а бессистемность плохо. Напротив, в нашем деле я считаю необходимой на начальном этапе как раз бессистемность. Бессистемность как готовность принять то, о чем мы не знали и не думали раньше. Потому что именно таким образом, не ставя ни перед собой, ни перед дарителем никаких условий, мы получаем собрание, наиболее полно представляющее нашу эпоху во всех ее религиозных проявлениях. Начиная сбор материалов, мы, например, вообще не предполагали, какое количество неканонических рукописей окажется у нас — молитв-заговоров, так называемых «святых писем», «снов Богородицы» и так далее. А оказывается, что эта подземная река полуязыческой религиозности была довольно полноводна. И она ждет своего исследователя.

Еще более важным, чем сбор материальных свидетельств эпохи, мы считаем сбор свидетельств нематериальных, то есть воспоминаний людей, которые, живя в Советском Союзе, так или иначе соприкасались с жизнью Церкви. Здесь работа идет в двух направлениях. С одной стороны, у нас есть своя передача на радио «Вера», с другой — это запись воспоминаний на диктофон с последующей расшифровкой и публикацией на сайте. С точки зрения популяризации того, чем мы занимаемся, важнее радиоформат, а с исследовательской точки зрения, несомненно, — диктофонные беседы.

Естественно, сам жанр мемориального интервью придумали не мы, и сложился он не вчера. И, благодаря Бога, к сегодняшнему дню опубликовано множество интереснейших интервью — в том числе с людьми, уже ушедшими из жизни. Это очень важно. Однако наша работа имеет ряд существенных отличий.

Мы нацелены на то, чтобы наши интервью были в большей степени исследовательскими, чем журналистскими. Что это означает. (Я постараюсь без лишнего занудства и мудреных слов, вроде «валидности»; это все в изобилии есть в руководствах по исследовательскому интервьюированию. Если кого-то интересует метод, можно, например, подъять на себя труд прочесть «Исследовательское интервью» Стейнара Квале.) Так вот, что это означает в нашем случае.

Для начала о выборе собеседников. Если на радио мы приглашаем людей, которых можно условно назвать «говорящими» — то есть привычных и к речевому труду, к труду последовательного осмысления действительности и себя в ней, — то наши диктофонные собеседники в большинстве своем (хотя и тут есть исключения) являются представителями молчащего большинства. То есть это те люди, от которых мы бы не имели шансов дождаться мемуаров и интервью, не заявись мы к ним с диктофоном. Очень часто бывает так, что им самим их жизненный опыт кажется малозначительным, не представляющим интереса для других, хотя, безусловно, это не так.

Далее. На этапе беседы, это, опять же, известная бессистемность в подходе к ней, бессистемность в значении отсутствия заданности. Начиная разговор, мы не нацелены на тот или иной предустановленный результат. Да, мы обозначаем зону наших раскопок — церковная жизнь в Советском Союзе. Сообразно этому составлен наш дежурный опросник. Однако мы всегда должны быть готовы к тому, чтобы отложить опросник в сторону, если почувствуем, что он выполняет роль скорее не костыля, а дубины. И абсолютно должны быть готовы откопать здесь, в нашем исследовательском ареале, что-то неожиданное, не укладывающееся в наши представления.

Поэтому тот, кто берет интервью, должен быть максимально отрешен от себя и своих воззрений и максимально сосредоточен на собеседнике. Конкретно это включает в себя три вещи: избегать соблазна продемонстрировать собственное знание о предмете в пространных высказываниях (это все равно что заткнуть рассказчику рот кляпом), избегать наводящих или, лучше сказать, подталкивающих вопросов, избегать давать оценки точке зрения рассказчика (даже если она вам не близка). Надо сказать, что соблюсти эти три запрета весьма непросто. Мне это удается далеко не всегда. Если угодно, эти задачи имеют отношение даже и к духовному, аскетическому деланию. Во всяком случае, смирению научают определенно.

Затем дело доходит до расшифровки. И тут опять мы сталкиваемся с необходимостью самоограничения. Унять редакторский зуд нелегко, но для целей исследовательского интервью необходимо. Рассказ повествователя должен быть положен на бумагу по возможности без искажений, включая сохранение особенностей устной речи и допущенных фактических неточностей. Последние могут и должны получить комментарий, но никак не в основном корпусе текста, а в сносках или примечаниях. И в таком виде это представляет собой достойный внимания исследователя источник.

Почему я столь подробно останавливаюсь на нашем подходе к сбору воспоминаний? Дело в том, что наши силы и возможности очень ограничены — вплоть до того, что, говоря «мы» («мы интервьюируем», «мы расшифровываем») я на самом деле немножко чувствую себя государем. Потому что употребляю «мы» в значении «я». Сбором и расшифровкой свидетельств в нашем музейном коллективе занимаюсь пока только я одна, а это очень медленная и кропотливая работа. И, конечно, на этом поприще нам позарез нужны единомышленники и соработники.

Теперь, наверное, пора ответить на последний вопрос, заявленный в теме моего сообщения. Зачем всем этим заниматься? Зачем собирать то, что мы собираем? Имеют ли эти полуистлевшие ладанки с «Живыми помочами» какую-то ценность, кроме сентиментальной? Или рассказы церковных и полуцерковных старушек интересны кому-либо, кроме тех, кто знал их лично, и чем-либо, кроме своей безыскусности и подчас курьезности? Разве наше представление об эпохе «43—88» до такой степени неполно? И с другой стороны: может быть, есть у нас, у церковного, у научного сообщества задачи и поважнее, чем наполнение этого представления? Время церковной несвободы и уполномоченных по нашим делам прошло, календарь уже закрыл этот лист. Стоит ли возвращаться к нему, если то, что напечатано жирным шрифтом — даты, официальные документы, имена деятелей — мы знаем и так? Стоит ли в таком случае вглядываться до рези в глазах в петит, помарки и маргиналии?

По тому, как я ставлю эти вопросы, вы уже понимаете, что я сейчас отвечу на них: «Стоит». И я могу привести кое-что в обоснование своего ответа. Во-первых, петит, помарки и маргиналии невероятно интересны. Во-вторых, именно они обращивают скелет, схему эпохи живой исторической плотью. Обыденность, повседневность опыта, стоящего за нашими экспонатами и интервью, — это необходимый элемент для воссоздания образа времени во всей его непростоте и противоречивости. В-третьих, из опыта этих десятилетий, и в значительной степени именно из них, а не из более ранней, условно новомученической, поры, прорастает наш сегодняшний опыт — и он тоже непрост и неукладываем в примитивные лозунговые схемы. В-четвертых, в работе с рудой новейшей истории, мы вырабатываем тот язык, на котором мы можем говорить о церковной жизни, о явлениях в том числе агиографического порядка, не сваливаясь, с одной стороны, в слащавую пошлость церковно-фольклорного толка, а с другой — в псевдонаучную (и тоже пошлую) заумь. И этот вопрос выработки стиля стоит перед нами очень остро.

В конечном счете, пытаясь понять и придать словесное выражение этому недавнему, для многих из нас биографически-недавнему прошлому, мы пытаемся осмыслить наше настоящее и найти наше будущее. Я приношу извинения за известный пафос, однако повторюсь: медленная работа с затрапезной исторической повседневностью сейчас для нас, для всего общества, важна, как никогда. И, кстати, одним из подтверждений этого тезиса является само существование нашего музея, зиждущееся на инициативных усилиях (принести, подарить, написать, рассказать — это все тоже усилия) множества людей.