Татьяна Борисовна Подколзина

Рассказчик: Татьяна Борисовна Подколзина (ТП)

Собеседник: Ксения Толоконникова (КТ)

Расшифровка: Ксения Толоконникова

Подготовка примечаний: Ксения Толоконникова



Запись беседы сделана 19 апреля 2019 года.
Я без венчания не отдам
КТ. Вы тридцатого года рождения, правильно, да? А в каком году вас крестили?

ТП. Меня крестили, я сейчас вам скажу, когда. Меня крестили в четыре года.

КТ. В тридцать четвертом году.

ТП. В тридцать четвертом году. Почему. Потому что я родилась в Монголии. Отец, вот… Дядька мой, он был вхож к царю… к этому самому, к Сталину. Почему. Он был… Раньше была такая должность, знаете, какая — главный инженер МОГЭСа города Москвы. МОГЭС, то есть для электричества это было. Он был при Сталине. Когда мой отец закончил академию, он очень хорошо учился…
1
Московская государственная электростанция № 1.
КТ. Он академию имени Фрунзе оканчивал?

ТП. Я не помню. Военную академию.

КТ. Военную академию.

ТП. Когда он закончил, значит. И дядька его привел к Сталину. И Сталин, для того чтобы с Мао-Цзедуном встречу… Они же были очень друзья хорошие… Чтобы встречался, какие-то документы передавал, и отец мой послан был в Монголию, в город Улан-Батор. И я в тридцатом году. Это, по-моему, они уехали в двадцать девятом, по-моему, да, и он, отец… И я там родилась. И, кстати, когда родилась я, он, значит, узнал, по телефону вызвали, что родилась дочка, и Мао-Цзедун очень уважал отца моего, был секретный такой, всё. И он… У него было ихнее, Хотей, ихний бог, ихний Хотей, и он, значит, сразу со стола снял и подарил моей маме. Как подарок. Мама хотела его все время разбить. Вон он сидит у меня.

КТ. Передал через вашего отца вашей маме.

ТП. Через отца маме, да, подарок такой. И мы были… Мы приехали сюда, уже когда мне было четыре года. Бабушка меня… Было очень страшно крестить, и у нас был… Мы жили здесь вот в Кускове, около Кусковского парка.

КТ. У вас был частный дом?

ТП. Ну да. Построил дед, прадед. Потом это все стало государственное, и макет такой нашего дома был всегда на шкафу в большой комнате у бабушки. Но сестра у меня двоюродная, она взяла как-то отдала таким родственникам, которые были от матери, а те куда-то в гараж запихали, в общем, они прозевали… И очень жалко мне этого дома, конечно. Он стоял всегда у бабушки на шкафу.

И вот когда, значит приехали, а во дворе у нас… У нас сад был с вишнями… А во дворе у нас была женщина, которая работала в милиции. Женщина, которая работала в милиции, и она только выискивала, как, кто, чего там.

КТ. Она стучала.

ТП. Она стучала. Она стучала, и поэтому бабушка закрыла все, и крестили меня дома. Пришел священник со стороны, уже тот священник, который был вхож к нам домой. В дом. Понимаете, был свой священник. У меня Библия от него находится здесь, я читаю сейчас, сегодня последний день уже Старый Завет читается.
2
Запись сделана в канун Лазаревой субботы.
Так, и вот, значит, он… И когда он пришел, бабушка принесла таз, в своей комнате маленькой, бабушка меня крестила, и она считалась моей крестной. Было все закрыто, и она надела на меня крест, который вот сейчас на мне и есть. Вот крест. Это бабушкин крест, когда бабушку еще крестили. Ну вот это немножко оторвано было, и поэтому пришлось мне заделать, и так вот этот крест у меня, на мне и сидит. Бабушка была моей крестной, но никто не знал, никто не угадал. И она меня таскала постоянно…



<…>



И бабушка меня постоянно начала таскать в храм.

КТ. Бабушка была у вас церковной, верующей?

ТП. Бабушка да. Бабушка… У них семья такая была вся.

КТ. И ваша мама тоже, значит?

ТП. Ну, мама моя, вы знаете, одно время мама моя подписывалась против Бога. Когда вот это было такое вот общее. Подпись была со всех, значит, собирали подписи. И мама моя. Потом мама ходила в храм, она клялась и просила прощения, потому что бабушка ее все время ругала.

КТ. Это что вы имеете в виду? В переписи она, когда была перепись, она записала себя неверующей?

ТП. Да, вот это заставляли писать на работе. Они там я не знаю что, но она подписывалась просто. Как они вроде писали, как сказать, против Бога. Что не существует Бог. И она подписывалась, мама, какое-то время. Она говорит, заставляли. Заставляли.

КТ. Это еще в тридцатые годы, до войны?

ТП. Да. Если даже ты не хочешь, то мы тебя уволим с работы. И мама… Но отец мой, честно вам хочу сказать, я не пишу [в поминанье] его первым, я пишу дядьку первым, потому что он был очень гулена у нас. Он такой был гулена, у него было по номерам Тамара номер один, Тамара номер два. Он мне рассказывал все. Я такая крошка была, а он мне все рассказывал. Вот он никогда не помогал мне. Никогда, абсолютно. Он только без конца шастал вот с этими бабёхами, и мама вынуждена была просто от него уехать.

КТ. И вы стали жить здесь.

ТП. И мы жили не здесь. Мы жили в Кускове. Около Кусковского парка у бабушки был дом.

КТ. То есть ваше детство в основном прошло там.

ТП. Да, в основном прошло там.



<…>



КТ. И вы сказали, что бабушка вас с самого детства водила в церковь.

ТП. Бабушка с самого детства водила. Как только окрестила, как только приехала, и бабушка… Когда мы уезжали из Монголии…

Но ведь самое главное, что в Монголии не было русских имен. И там вот не то что меня не крестили, там не было русских имен. Там было, если мальчишка родился, называли горами. Гоби, например, мальчика назвали. А если девочка, то там две реки было. Одна река такая незначительная, а в Улан-Баторе была река Тола. Тола река. И она, в переводе это «сияние» называлась. Да, и они говорили… До сих пор у них тугрики деньги, я знаю. Но они бесшабашные какие-то были, мама рассказывала. Нахор, нахор, нахор, собирали всех, значит, все тут же и оправлялись около клумбы какой. Ну, такие были… И поэтому пришлось меня назвать Тола. Тола, понимаете. Потому что не было русских имен, и назвали вот этой речкой.

И когда меня привезли сюда, я очень много плакала, потому что они меня звали, ребята, во дворе же всегда жили, «монголка узенькие глазки» они меня звали, и я очень много плакала. И бабуша, конечно, очень меня… мне говорила всегда: «Ты не волнуйся, вот они… Ты приехала сюда оттуда, ты знала заграницу, а они вот не знают, ну, успокойся». А когда милиция начала писать, в шестнадцать лет, по-моему, паспорт, они не поняли, и они меня написали Тала. А я не пошла выяснять. Но Главное управление мне дало справку, потому что муж меня звал Татьяна, все меня звали Татьяна, и я вот этим именем никогда…

КТ. И крестили вас как Татьяну?

ТП. Крестили Татьяной. Бабушка крестила Татьяной. Дверь была закрыта, никого даже, никто даже не знал.

КТ. А как звали того священника, что был вхож к вам в дом, который вас крестил?

ТП. Вы знаете, я не помню. Честно, не помню. У него судьба была очень тяжелая. Его очень преследовали. Они жили с нами, недалеко от нас, и у них было очень много кошек. Штук тринадцать или четырнадцать было кошек. И он к нам всегда ходил, он всегда… Во-первых, они [родственники рассказчицы] всегда все венчались, крестились тогда потихоньку, знаете, где. В парке церковь была тогда еще, когда был батюшка, прадеда.
3
Возможно, речь идет о храме иконы Божией Матери «Знамение» в Перове (закрыт после 1932 года) или храме Всемилостивого Спаса в Кускове (закрыт в 1930 году).
Это была ихняя церковь, вот оттуда, из этой церкви, главный вот этот священник. Вот он был к нам вхож. А жил он недалеко. И никто ему ничего не платил, кроме как только церковь давала, государство ничего не давало. Он жил с матушкой, и никаких детей у них не было. И вот эти были кошки. Без конца они собирали кошек, кормили их, они там с ними прыгали-скакали.

И когда, значит, он умер, она осталась одна. И она начала распродавать вещи. И, конечно, мама тоже пошла туда. Там, ну, кто-то вазу какую-то, кто-то… Тетка тогда какую-то салфетку купила… Но мама купила Библию. Она у меня сейчас, эта Библия. И дело все в том, что, конечно, прятала эту Библию постоянно. Где странички нет. И вот, значит, это она прятала. Но сама она [вдова священника] почти голодала.

КТ. Это в каком году он умер, батюшка?

ТП. Батюшка умер… Я сейчас вам скажу, он до войны еще умер. Что-то перед войной. Наверное, вот что-то тридцать девятый. Вот так он умер, батюшка. И что с ней случилось. И, знаете, как-то подзабыли ее, сами как-то были, и во время войны… Во время войны она умерла, в первые годы войны. И когда немцы здесь были, голодные, холодные люди были; немцы в шесть часов каждый вечер [бомбили]… а мы всё по крышам лазали гасили зажигалки, вот, и решили все-таки пойти к ней туда, когда она вот это все продавала, решили пойти посмотреть.

Вы знаете, она была несчастной в каком отношении. Она осталась одна с кошками. Дверь была закрыта, и кошки ее почти съели. Ей съели нос, уши съели, щеки съели. Очень все горевали. Это было. Ее съели кошки фактически всю. Она была вся в этом… Бабушка очень плакала сильно.



<…>



У бабушки был иконостас, но лампадка очень горела редко.

КТ. А иконостас был открытым, или его прятали?

ТП. Нет, он был открыт. Он был открыт, стояли иконы, а внизу стояла… Там было еще… И там всегда к празднику, к Пасхе, покупали матроску. Мне и моей сестре двоюродной. Маленькая была, четыре года Верке было, она потом врачом стала. И мы двоюродные сестры были. И они нам всегда там клали матроску. И мы уже знали, что матроска у нас будет.

КТ. Бабушка с дедушкой вам…

ТП. Бабушка, да. Дедушку мы не застали. Я лично не застала.



<…>



КТ. А бабушка вас в какой храм водила?

ТП. В Вешняки.
4
Храм Успения Пресвятой Богородицы в Вешняках. Был действующим за исключением периода с 1940-го по 1947 год.
Только в Вешняки. Потому что храм, который в Ивановском, он был закрыт фактически.
5
Храм Рождества Иоанна Предтечи в Ивановском оставался действующим.
А вот около семидесятой больницы там вообще было, вы знаете, там что было… Там, как вам сказать, какие-то мастерские были.
6
Храм Спаса Нерукотворного Образа в Гирееве был закрыт весной 1941 года.


<…>



ТП. Вы знаете, как далеко ходили. И ходила Вера с нами, сестра моя двоюродная. Бабушка тоже ее всегда брала.

КТ. А не боялись водить? Вот у вас же эта там стукачка жила.

ТП. Нет, не боялись. Мы детьми были, мы не боялись.

КТ. А бабушка не боялась?

ТП. Бабушка тоже не боялась. Она не работала тогда нигде. Тогда раньше как-то так это было. Это единственная церковь, которая работала у нас, больше никакой церкви не было. И вот когда она брала тоже Веру, и вы знаете, вот война уже началась, и однажды тетка поехала… И мама моя ездила, вот эти тряпки все меняли тогда, что-то поесть. И вот она идет, тетка, а в это время прислали, вот этот, дядьку моего убили. Фактически не убили, а пропал он. Вот интересная была история…

КТ. Без вести, да?

ТП. Ну, нет, вот это вот мамин брат. И он, значит, пропал без вести. Его забрали на фронт… Одного забрали, он через месяц пришел, потому что ему расстрелили легкие, он привез кусочек сахару вот такой, подвесил… Тогда были тряпочные абажуры, он подвесил туда… Голодные мы были фактически. И он пускал этот сахар вот так вот: «Ну, пейте, девочки, чай. Хорошо, чай сладкий». А мы все лазали, как бы достать, на стол лазали, как бы достать полизать. Но так нам и не пришлось. Он что-то быстро умер, у него легкие были прострелены.

А вот дядька вот этот, который был старший, он пропал без вести. И прислали письмо. А в это время тетка была, Верина мать, она была в поездке. Вот тряпки вот сдавали там на что-то, на картошку. И я вижу… Мы сидели ждали ее на пороге дома, прямо на лестнице ждали. И вдруг она в калитку входит, и у нее вот так картошка, почти целый мешок картошки, они не боялись [тяжести] таскали. У нее, значит, перекошено так вот на эту сторону и на эту сторону перевернуто.

И она, значит, входит, кто-то уже ей сказал, просто есть люди… были жестокие, и сказали, что твой муж погиб. И она, конечно, как только пришла, она вот так… Я как сейчас помню, она снимает мешок и говорит сестре вот моей: «Дочка, папка наш погиб». И она пошла в комнату, и мы пошли все за ней, плакали. И она сказала. Она говорит: «Я тебя больше в церковь пускать не буду». Она говорит: «Почему, мам?» А она говорит: «Бог не пожалел детей моих. Он оставил сиротами». Вот это я очень хорошо слышу, помню. Просто очень хорошо помню. И она не пускала Веру, и Вера не ходила.

КТ. А вы ходили?

ТП. А я продолжала. Я везде продолжала с бабушкой ходить.

КТ. И потом уже, когда ходили в школу?

ТП. А потом в школу… Школа наша была закрыта во время войны. Два класса отучились… Она была вот за этим большим мостом. Мост, значит, здесь был, маленький совсем мостик. И там был колхоз деревенский. И нас туда направили, детей. Это была Москва, казалось бы, а там был колхоз Владыченский (?). И там выращивали только знаете чего. Вот свеклу и морковь. И тетка там, тетя Тося, помощник, я как сейчас помню, она готовила вот эти вот овощи. Просто споласкивала и клала, потому что мы падали в грядки от голода. И она нам давала вот это вот, чтобы поесть. А потом нас вели, и мы очень рады были, когда нас на конюшню. Две лошади были, и мы были рады. Они нам… Казалось, что они нам хвостом жмых подбрасывали. Мы были счастливы этот жмых есть. А что такое жмых, там какая-то трава была, мало того, там и семечки были с очистками даже, и мы… Отхаживали потом нас. И кругом висели плакаты «Все для фронта, все для победы». До сих пор помню.

И когда уже все заканчивалось, там, уборка этих всех, нас посылали в Вешняки, которых не было тогда фактически, там ни одного дома не было на Ждановской, там были торфяные болота. Мы жили почти вот рядом. И там мы делали торф. Он напоминал шоколад. Вот такой, знаете, полукруглый, плитки. И мы его жрали, этот шоколад. Через два часа ровно мы, дети все… рвало нас от этого. Это был торф, обыкновенный торф, дрянь была. Потому что мы видели-то, вроде, шоколад, и ели.

И нас отпускали часов в пять. Нас отпускали, для того чтобы мы сумели накачать воду — качали тогда, — наливали бочки с водой, для того чтобы в шесть часов ровно уже прилетали немцы. Почему мы защищали? Потому что работал химзавод.
7
Кусковский химический завод.
Немцы так и метили в химзавод, мы бы отравлены были все. А что касается Москвы, это я точно знаю, если б вошел немец, то он бы открыл бы шлюзы и затопил Москву. Это была его цель, фашиста этого. И вот немцы когда… А наши, вот прям рядом была [дорога], нас не пропускали, по дороге нас не пускали, там какая-то будка стояла с военными, нас туда ни в коем случае не пропускали. И там под землей была установка вот этих, показывали, как это, освещали немцев.

КТ. Прожекторы.

ТП. Да, прожектора. Освещали. И немцы сразу бросались. Все, что были, бомбы, зажигалки, они сбрасывали на наши дома. И мы, конечно, ставили вот эти вот… А родители наши были… Мама, тетка, они все… Рядом был стоял дом двухэтажный, он так загорался, этот дом, если б он сгорел, мы бы тоже сгорели. И поэтому они там защищали, а нас, детей, заставили здесь. И мы падали, особенно зимой, потому что лестницу было поставить детям невозможно, было сорок один градус мороза, как сейчас помню.

И мы, знаете, бабушка научила нас, она всегда бегала по саду и кричала: «Поймай, поймай». Все, значит, мы уже были наготове, бомбы подлетали на нас, и все крыши были у нас, все разбито. Мы жили с мамой на кухне. Кухня была узенькая у нас. Почему она была узенькая. Потому что построили такой как бы… Пристройка была. Когда мы приехали, нам пристройку такую сделали. Потому что в комнате там невозможно. И корыта, и ведра, и кастрюли, что можно было стоять, все стояло.

Вот, зима, холодно. Мы топили печку, нам торф давали, потому что мы работали. Метр на метр делали. И мы, конечно, спали… У нас была перина, раньше были перины. И мы стулья на узенькой кухоньке ставили, и эта перина, и как кто повернется, мама или я, мы падали на пол. Но мы на перине были, и это было ничего страшного.

А вот однажды мы через дорогу, вот там, где прожектора внутри стояли, и у меня сестра, тоже двоюродная, это вот сестра той сестры, которая была, ей четыре года было. И мы увидели на той стороне, через дорогу, увидели картошку мороженую, висела (?), три или четыре штуки. И мы туда проползли тихонько. Но нас увидел солдат этот самый, и бежал за нами.

И мы как раз к этому мосту. Который сейчас большой мост, тогда был маленький. Когда нам тетка давала еще после работы кому свеколку, кому морковку давала, и мы с Веркой всегда кричали: «Несем, несем, несем!» Свеклу или морковку. Потому что тетка в это время на помойке, помойка у нас была хорошая, сейчас большая помойка уже стала, и дерево большое стало, я когда еду туда, у меня слезы всегда текут. И там была хорошая крапива и лебеда. И мы там рвали, она, тетка, рвала, резала, суп нам готовила, и вот морковку чистила. Как только мы приходили, она сразу. А подправляли суп маслом, которое продавали в аптеке для роста волос.

КТ. Репейным.

ТП. Не знаю, какое. Для роста волос. Вот, для роста волос продавали вот это масло. И она нам подправляла. Это был наш обед. Вот так вот. Ну, и четыреста грамм хлеба, которые мы бежали… На ладошке умещался, я бабушке приносила. И когда бы вы его не разрезали, там всегда очистки картофельные были. Поэтому нужно было солить. Это вот неправду по телевизору показывают, что давали масло, крупу. Это вранье все. И вот. А соль, знаете, такая была крупная, коричневая. И вот мы терли ее, чтобы посолить этот хлеб немножко. И какая-то трава была, которую бабушка в чай заваривала, и вот этот кусочек сахара вертелся [подвешенный к абажуру]…

И вот когда мы увидели эту картошку, мы побежали тихонько, думали, нас не увидят, и мы сорвали (?) по картошке. Ирка эта четырехлетняя и мы. И мы бежали, и за нами бежал солдат. Он говорит: «Я вас сейчас застрелю. Я имею право». Мы пробежали, и вот около этого мостика маленького мы к бабушке забежали. Раньше подзоры такие были, и мы спрятались туда и лежали. И мы говорим Ирке: «Если ты шевельнешься, то нас застрелят». Она лежала, как мышка, четырехлетняя. Она не шевельнулась даже. Когда бабушка говорит: «Они пробежали», — и он ушел. Он ушел, она посмотрела, когда он пошел. Мы вылезли, у нас картошки не было, мы бросили. А у Ирки была четырехлетней зажата. Мы ей разжимали по пальчику. Мороженая картошка, четырехлетняя девочка. Она сказала, я никогда не забуду: «Я не боялась, что он меня застрелит, я боялась, что он у меня отнимет картошку». Вот как мы жили. Это было жутко. Было жутко.



<…>



ТП. Мы были такие еще глупые детьми. Потому что рядом с нами еще бабушка одна какая-то жила. Она умерла, и внучка осталась совсем беспризорная. Мы ее тогда взяли, мы тогда ее кормили. И я помню, на катафалке, такие катафалки были, повезли эту бабушку. И мы пришли к бабушке своей: «Бабушка, а ты когда умрешь?» Она говорит: «А почему?» — «Потому что нам тоже хочется прокатиться на катафалке». Потому что она на катафалке ехала. Она вон поехала, Шурка, на катафалке, а мы когда поедем на катафалке?

Потом, знаете, что у нас еще было. Очень много было крыс. Когда крысы вот эти вот, жрать было нечего крысам, они все были здесь в подвалах. У нас не было подвала, а у тетки, у нее был подвал. Картошку там клали. Потом все съели, ничего не было, а очистки вот эти берегли, сажали. И вот эти крысы все разбежались.

И мы бабушке… я однажды… Дом, знаете был, двери были, их все вот так вот разрезали, потому что печка была только одна, в коридоре стояла, чтоб обогревать весь дом. И я пошла что-то к ним в комнату туда, не помню, зачем пошла. И сидела крыса на столе. Бабушка пришла, я сразу: «Бабушка, а если мы поймаем крысу, ты, — говорю, — ты нам сваришь ее?» Она говорит: «Сварю, конечно, сварю. Обдеру и сварю». И нам никогда не доставалось, потому что мальчишки сделали какие-то заградители, они крыс ловили и жарили на кострах. А нам ничего не доставалось.

Вот мы жили вот так. Это уму непостижимо, как мы жили. Ну вот. А потом через полтора года нам дали крупу и муку. И бабушка муку сеяла, червей много было. Муку сеяла. А нам она с Веркой давала все время, знаете, гречку. А у гречки были черви особые. Вот такого цвета, и они бегали. Но мы иной раз ленились и так и варили с червями. Как мы жили, я вообще не понимаю. Вот по телевизору однажды девка какая-то выступала. «Москва, — говорит, — хорошо жила. Постное масло давали и муку с крупой». Я говорю: «Хоть бы тебе бы так поесть бы муку с крупой и это масло для башки». Постепенно, постепенно как-то выжили, не знаю.



<…>



ТП. А потом нас с Верой послали в другую школу, уже в Кусково мы ходили, далеко. И мы учились там. Учились, потому что два класса только закончили, и мы учились до восьмого класса. А потом поступила я… Нет, мы пошли с Веркой сначала работать. После седьмого или восьмого класса. Мы пошли, там вот, где новые дома, мы пошли с Веркой работать ученицей-копировщицей. У меня даже в трудовой книжке записано: «Ученица-копировщица, оклад тридцать рублей».
8
Говоря о деньгах, рассказчица сбивается на пореформенные (после 1961 года) цены. То есть на самом деле ее зарплата составляла 300 рублей (при средней зарплате около 600 рублей к 1950 году).
И получилось так. Как-то приходит секретарь и говорит: «Где у вас Тала Смирнова?» Я говорю: «Я». — «Пошли, — говорит, — тебя директор зовет». Я так испугалась. Мама тоже получала мало, тридцать рублей платили. И, кстати, маме тогда, когда немцы подходили, ее уволили. Так и в книжке трудовой написано: уволена в связи с тем, что, там, фашисты наступают, что ли. И вот я так испугалась: «Меня уволить хотят?» — «Да не знаю», — говорит. Я так испугалась. Я прихожу, он говорит: «Танечка, садись. Мы хотим тебя направить, — я не знаю, почему, наверное, Бог так распорядился, — мы хотим тебя направить на учебу». Я говорю: «Вы знаете, — говорю, — я не могу, у меня мама получает мало, я здесь тридцать рублей получаю». А он мне говорит: «А мы тебя так напишем, что с оплатой. Ты будешь учиться и будешь получать». Они так и написали: «Направлена на учебу». В трудовой книжке так написано.

КТ. А вы были комсомолкой в это время?

ТП. Я не была комсомольцем, не была вообще. Я никогда не была принята в комсомольцы, я даже пионером не была. Так получилось, что я не была даже. Ни Верка, ни я. И вы знаете, когда… Я говорю: «А Веру на учебу?» Говорят: «А Веру потом». Так Веру ни не послали. А меня послали. И даже написали: «С окладом». И у меня в трудовой книжке так и написано. Понимаете. И мне платили тридцать рублей. И я пошла учиться, уже девятый-десятый класс я пошла учиться в [школе] рабочей молодежи. И когда я закончила рабочей молодежи, я уже стала думать о том, что надо в институт поступать. И я поступала в институт Плехановский.



<…>



КТ. А как вы с мужем вашим будущим познакомились?

ТП. А с мужем познакомилась как, очень просто. Вот у мамы была приятельница, она жила у Курского вокзала, и там была какая-то коридорная система, у нее была небольшая маленькая комнатка. У нее был сын Генка, фамилия ихняя Ястржембские были. Красивый парень очень. А у него был тоже друг Олег, у этого Ястржембского, и мы его решили с Верой познакомить, потому что у Веры никогда жениха не получалось, несмотря на то, что она такая беленькая была, симпатичная девочка. И не было женихов никогда. У меня то один, то второй, то третий женихи. И я познакомила ее с Олегом. Родители у него уехали на юг, они были железнодорожники, и они жили во дворе с моим мужем будущим. У них был двухэтажный дом, а муж жил, у них одноэтажный был дом во дворе.

И вот когда я познакомила, они [Олег и Вера] дружили, и вдруг он говорит: «Тань, приезжай к нам после института. С Верой приезжайте». А он был один дома. И мы, я говорю: «Ладно, поехали, Верка». И мы приехали.

Ну, он был один. А я есть хотела. Мать мне давала всегда рубль на дорогу.
9
См. прим. 8.
Тридцать копеек электричка туда-обратно, десять копеек метро, остальное винегрет, булочка, два кусочка хлебушка и чай. Всё. И я уже приезжала домой в четыре часа или там в три, я уже есть хотела незнамо как. Больше у нас денег не было. Только рупь на все это простое. И когда мы приехали с Веркой, он нам включил музыку, а я ему говорю: «Олежек, у тебя что-нибудь есть, хлебушек есть?» А он говорит: «У меня ничего нету. Поищи». Я все шкафы его открыла, у него ничего не было. Я так есть хотела, невозможно…

Оказывается, он договорился с моим мужем. Он говорит: «Если форточка открыта, значит, они пришли, девчонки. А если закрыта — значит, не пришли. А он только приехал с Финляндии, возил группу спортсменов, он был… как это называлось, следил за этими детьми. Ну, за ребятами следил. Его Петровка послала следить, чтоб кто-то не остался за границей. Он, правда, всех привез, получил благодарность какую-то, и он приехал поздно, почти под утро, и он лег спать. И когда он спал, ему мать сказала — он все побрился, приготовился, сказал: «Меня Олег хочет познакомить с девушкой»… И когда этот форточку открыл — я говорю, я познакомилась через форточку, — то мать ему говорит: «Мища, форточку открыли, иди, одевайся быстро, девчонка пришла».

А я даже не знала. И когда вдруг ни с того оно входит, мне он так не понравился, он заспанный был. У него глазищи были большие, волосы пушистые черные, губы красивые, он такой упитанный был. Ну, в органах работали они такие все. Я смотрю, у Путина сейчас все высокие, но такие, худые. А этот был наоборот.

И когда, значит, он пришел, я так посмотрела, он пригласил, я потанцевала. А я есть хотела! Если б я знала, что он тут и жил, я бы сказала: «Миш, принеси чего-нибудь». И я не стала танцевать. Я говорю: «Верк, поехали домой». Она говорит: «Ну, Тань, подожди, еще потанцуем немножко». И я не стала с ним танцевать даже, я говорю: «Я не хочу». Вроде вот так вот. И он, значит, это, наверное, пожаловался Олегу, что Таня не хочет. А я, правда, есть хотела. Мне никаких танцев. Да ну их! Подумаешь, там, пришел. Тоже какое дело. А он подошел, Олег, мне и говорит: «Вот чего ты с ним не потанцуешь!» Я говорю: «А что?» — «Он получает четыре с половиной тысячи денег».
10
Это, несомненно, преувеличение.
Я говорю: «Да? Пойду танцевать тогда». И я пошла с ним танцевать.

Ну, уже надоело потом, мы собрались, и вдруг он тихонько мне говорит: «Я хочу вас снова увидеть». Я говорю: «Когда?» Он сказал мне, когда и где. Около Курского вокзала, там, где касса вот эта театральная. Я говорю: «Хорошо, во сколько?» Я не помню уже, то ли в полшестого, то ли в шесть часов. Я говорю: «Хорошо, я приеду». И вдруг он мне говорит: «Только никому не говорите». Я думаю: «Ну, жулик». Думаю: «Наверно, жулик, не иначе». Я говорю: «Маме я скажу». Он говорит: «Маме можно». И вот я, вроде, подумаешь, какой-то, я надела босоножки, у меня замшевые босоножки были, без каблучка, без всего, вот я так надела, думаю: «Да наплевать». Платьице у меня было красивое шифоновое, причесалась вроде, пришла на платформу…

КТ. Это в каком все году?

ТП. Это в пятьдесят втором. Нет, в пятьдесят втором я вышла замуж. Это было что-то в пятидесятом. В пятидесятом. Да. И я, это самое, пришла… Двадцать лет мне было. И я когда пришла на платформу, электрички одной нету, второй нету. Я думаю: «Раз нет электричек, я пойду домой». Я хотела домой. А потому думаю: «Нет, я поеду к Нинке». А Нинка у меня была подруга по [школе] рабочей молодежи, что мы учились.


<…>



И вот значит, как получилось. Я вот хотела к этой Нинке как раз поехать. Ну, думаю, поеду, позвоню ей по телефону-то. Думаю, мы с ней погуляем, и я домой пойду. Смотрю, идет электричка. Минут, наверное, сорок не было электрички. Может, вот так. Может, тридцать минут — не помню. Я, конечно, села, думаю: «Нинке сейчас позвоню. Небось, он уже ушел. Ждала-ждал и ушел». Я думаю: «Ну, зайду, посмотрю».

Подхожу, смотрю: он стоит. И он стоит. Касса закрыта, а он стоит. Я обалдела. Он был одет с иголочки. На нем был такой красивый костюм. То он в синем приходил заспанный, а тут волосы красиво были сделаны. Он стоял и смотрел вот так вот. Я говорю: «Миш, я не виновата». А он говорит: «А я знаю, народ не выходил». И он говорит: «Куда поедем — в Сокольники или в Измайлово?» Я думаю: «Ну, точно жулик». Потому что в Измайлове, мы сроду там не были, там что-то такое… Я говорю: «Нет, в Сокольники». Потому что в Сокольниках, на Красносельской, жила моя бабка, и я в случае чего убегу, думаю.

И он меня когда привел, он мне в первую очередь сказал: «Конечно, мы должны покушать что-то». Потому что дожидались, там… Он привел меня в кафе и говорит: «Что будем пить?» А я ничего тогда не пила вообще. Я говорю: «Я вообще не пью». А он говорит: «Ну, может, шампанское, может, вино какое-то красное». А он тоже не пил. И он говорит: «Ну, ладно. Давайте сделаем так. Пять капель хватит вам?» Я говорю: «Мне будет много». И он специально заказал сто грамм вина, даже осталось, он сам не пил, он водку вообще не пил никогда, и мне капал, сидел капал. Накапал, по-моему, три или четыре капли. Я смеялась. И то у меня морда загорелась.

И потом он меня, значит, провожал. А когда стал уже более ко мне, когда я уже попривыкла к нему, он меня постоянно возил в рестораны, в кино, куда-то на концерты возил. Куда он меня только не возил. Потому что он работал, четыре дня работал, два дня выходных. Вот из двух дней выходных он один фактически день… Приезжал, машина его забирала. Работал день, ночь, вечер и утро. Вот так, непонятно было как-то. Вот. И он уже стал провожать меня до дома. А потом что делали. Летом было хорошо. Потому что газетка всегда была. Электрички не ходили уже, они в половине двенадцатого закрывались, электрички. Он раскладывал газетку и дремал, пока не выйдет свет. А зимой ему было плохо, все равно шел пешком. Он шел пешком до Курского вокзала и там перепрыгивал через забор. И всегда у него в кармане были «Золотой ключик» конфеты.

Он не выпускал меня, ну прям ни на сколько не выпускал. Он прям все время был за мной. А вот Берия не давал ему никак жениться. Когда уже так получилось, что Берия разрешил, подписал ему, и когда мы расписались… А, да, мама сказала ему, говорит: «Я тебе отдам только в том случае, если ты будешь венчаться». Он, конечно приехал к отцу к матери, и они были в ужасе. Потому что к нам приходили проверяли, есть ли у нас яички крашеные, есть ли у нас иконы.

КТ. А кто приходил проверял?

ТП. Приходили, и он сам приходил. Они не знали, кто куда пойдет. Работники вот эти самые. Сами они. Вот Миша мой, например. Ходили туда-то и туда-то. Никто не знал, к кому кто пойдет, понимаете. Вот так вот. Это с КГБ приходили проверяли. Не дай Бог, если там что у кого-то случалось. А тем более венчаться! Он в ужасе, и мать его в ужасе была.



<…>



Мать с отцом с ума сошли, и он уйти [из органов], конечно, не мог, так как уже потому что он много знал. Я этого ничего не знала, а он очень много знал. И мама поехала в Никольскую церковь, договорилась с батюшкой, а там дома были далеко от этой церкви, они и сейчас, по-моему, далеко.
11
Николо-Архангельский храм близ станции «Никольское» Горьковского направления.
Это от нас, наверное, остановки четыре, и там как раз была церковь, она в это время уже работала. Они закрыли, все было на замке, это было, по-моему, часа в четыре. Все было на замке… Нет, это не в четыре. В три, вот так вот, в полтретьего. Когда уже никого не было.

Они закрыли ворота, мама поехала раньше нас, мы приехали туда под видом, что дядька мой там, что я показываю могилу. Матушка сразу дверь нам открыла, увидела нас, снова на замок закрыла, а в церкви там первый и второй этаж, первый этаж — вот так дверь одна была закрыта, а с этой стороны, где от калитки, та была открыта. А мама забрала рукава белые. У меня было шифоновое платьице, очень красивое платье было, туфельки были красивые, всё… И она уже иголку дома сделала, чтобы мне быстро пришить вот эти рукава белые обыкновенные. Потом рукав пропал один. Они были сложены все вместе у меня, и после смерти [мужа] пропал один рукав. Мы искали, так и не нашли. А были все вместе сложены. Ну, короче говоря, получилось так, что… И она тихонько нас позвала. Мы с этой стороны зашли, батюшка был уже готов. Матушка и мама моя, она быстро пришила рукава, и они держали вот это все.

КТ. Венцы.

ТП. Да, держали. Они держали, он быстро… Вручил нам Казанскую Божью Матерь, а ему Михаила Архангела. Мама все забрала, рукава быстро сняла, и мы тихонько… Он пожелал нам всего доброго, и мы пошли вперед, тихонько. Пришли на платформу… А мама там [в храме] уже была с метлой, она уже подметала там, все делала, и матушка с ней там, подметали, они все убирали, как будто мы никого не знаем…

И когда мама подошла на платформу, мы увидели ее, электричка как раз подошла, мы были отдельно, она села в первый вагон, а мы в третий с Мишей сели. Она вышла, не посмотрела, и мы в окно смотрели, как она пошла. А потом она в шесть часов приехала к нам, справляли свадьбу.

КТ. А почему такая секретность?

ТП. Так он же работал в органах государственной безопасности! Его расстреляли бы.

КТ. За то, что он венчался?

ТП. За то, что венчался. Тогда же всё. Детей гоняли, и все подписывались против. Конечно…

И потом такое впечатление, что все забыла [о венчании]. И мы приехали, родственники все приехали, и никто ничего не знал, ну никто. Только одна мама. И даже он не сказал родителям. Сказал: «Я не буду венчаться». Ни отец, ни мать не знали. Абсолютно. И мы приехали, как раз все приехали, в шесть часов, я помню, или в семь часов приехали, так вот, справляли. Так было тихо-спокойно. Мы забыли окончательно все. Вот даже я никогда не вспомнила. Ни он не вспоминал, ни я не вспоминала. Как будто какая-то пелена была…

КТ. А ребенка вы крестили, когда ребенок родился?

ТП. А как же!

КТ. Тоже тайком?

ТП. Это не тайком уже крестили. Это уже было другое время. Ну, мы все равно. Сестра его крестила. Нет… Где же мы крестили Наташку-то? Даже не помню где. Честное слово, забыла. Но тогда уже было как-то спокойно более-менее. А когда мы повенчались… То есть мама сказала: «Я без венчания не отдам».

И мы поехали в первую очередь у Курского вокзала там по ступенькам спустились, нас зарегистрировали, и мы поехали, сразу он меня повез, сразу туда дальше, где «Колизей» был раньше, он пришел в магазин ювелирный и сказал: «Покажите самое хорошее кольцо».
12
Кинотеатр «Колизей» на Чистопрудном бульваре. С 1974 года в его здании — театр «Современник».
И он купил мне кольцо обручальное. Вот, когда мы только расписались с ним. Стоило, по-моему, тогда, шестьсот двадцать рублей. Хорошие деньги. Она [продавщица] даже не знала, то ли разрывать там чего-то [бирку]… Он говорит: «Давайте надевайте на нее колечко». И она надела на меня кольцо.

А потом он повез меня на Бауманскую. Он меня перед этим спросил: «На каком ты концерте хотела побыть?» И я говорю: «На Аркадия Райкина», — я ему сказала. Ну и все, забыли. И вдруг как раз мы уже приехали оттуда, он меня в какое-то кафе пригласил, перекусили, пирожные шоколадные, и чего там только не было, и мы идем, и он говорит: «Сейчас мы еще в одно место с тобой пойдем». И вдруг он вытаскивает билеты, и написано «Аркадий Райкин». Он привез на Аркадия Райкина. Он ничего мне не сказал, так вот это все было.

КТ. Спасибо вам.
На фотографиях: рассказчица, нательный крест ее бабушки (который бабушка надела на рассказчицу после крещения), Казанская икона Божией Матери и икона Архангела Михаила (их священник дал рассказчице и ее мужу после венчания).